Маршал Советского Союза Константин Рокоссовский

биография, мемуары, книги

Мы долго молча отступали

 

В 4 часа утра командира 9-го механизированного корпуса разбудил дежурный из штаба.
   – В чем дело? – спросил Рокоссовский, выходя в прихожую.
   – Телефонограмма из штаба 5-й армии, товарищ генерал-майор.
   Комкор пробежал глазами по строчкам телефонограммы, сон с него как рукой сняло. И было отчего: в ней содержался приказ немедленно вскрыть особый секретный оперативный пакет. После минутного размышления Рокоссовский приказал:
   – Немедленно возвращайтесь в штаб и уточните достоверность депеши в армии, в округе, в наркомате, наконец. Да вызовите начальника штаба, замполита и начальника особого отдела. Я сейчас буду.
   Когда через 10 минут комкор вошел в помещение штаба, его подчиненные находились уже там. С Луцком связаться все еще не удалось.
   – Немедленно соединитесь с Киевом, с Москвой, – приказал Рокоссовский.
   Он прошелся по комнате, посмотрел на собравшихся.
   – Я получил приказание вскрыть особый секретный оперативный пакет. Но приказ подписан только заместителем начальника оперативного отдела штарма-5...
   – А вскрыть его мы имеем право лишь по распоряжению Председателя Совета Народных Комиссаров или же наркома обороны, – тихо добавил А. Г. Маслов. Этому 39-летнему генерал-майору, выпускнику академии имени Фрунзе, всегда была свойственна осмотрительность.
   – Вот именно, – подтвердил комкор. – Ваше мнение, товарищи, как нам следует поступить в этом случае?
   Рокоссовский остановился у окна, о чем-то размышляя. В дверях появился дежурный.
   – Товарищ командир корпуса, ни Киев, ни Москва не отзываются, связь прервана. И Луцк молчит.
   В комнате наступила тишина. Прервал ее комкорпуса:
   – Вот что, товарищи. Я беру всю ответственность на себя. Вскрывайте пакет, – обратился он к Маслову.
   Пакет вскрыли. Директива Генерального штаба предписывала: немедленно привести корпус в боевую готовность и выступить в направлении Ровно, Луцк, Ковель. После этого для размышлений места не оставалось – нужно было действовать.
   – Объявить боевую тревогу, командирам дивизий передайте приказание прибыть ко мне!
   Штаб корпуса действовал слаженно и быстро, сказывалась упорная работа Рокоссовского в предшествующие месяцы. Полки дивизий занимали исходные положения, штаб готовил предварительные распоряжения о маршрутах движения и о времени выступления. Следовало спешить: в считанные часы нужно было позаботиться о горючем, боеприпасах. Комкор должен был не забыть об охране воинского имущества, которое войска не могут взять с собой, об обеспечении порядка в Новоград-Волынском, о семьях военнослужащих, посетить митинги личного состава.
   Затруднения появлялись одно за другим и главным образом с материальным обеспечением. Дивизии корпуса имели очень мало автомашин, а приписанный по плану мобилизации автотранспорт предприятий и колхозов собрать и использовать не успели. Особенно тяжело было мотопехоте танковых дивизий: полагающихся по штату машин она еще не имела, но лошадьми и повозками тоже не была обеспечена. Для имевшихся в наличии машин к тому же не хватало горючего. Неполным был комплект боеприпасов.
   Командир 9-го мехкорпуса действовал энергично: не дожидаясь, пока поступит распоряжение, где и что можно получить, он приказал вскрыть расположенные поблизости центральные склады. Это, разумеется, привело к столкновениям с интендантами, и впоследствии Рокоссовский с усмешкой вспоминал, что в день начала войны он написал больше расписок, чем за много предыдущих лет.
   И что бы ни делал в эти часы комкорпуса, он думал об одном: как вступит в бой его корпус. Старый, опытный солдат, видевший войну во всех ее опасных, порой трагических неожиданностях, он беспокоился за своих необстрелянных бойцов и командиров. Ему, как никому другому в корпусе, было ясно, что и боевая подготовка и, главное, состояние танкового парка были недостаточными для того, чтобы спокойно идти навстречу опасности. Кроме того, в первые часы после объявления боевой тревоги его беспокоила мысль: а правильно ли он действует, не произошло ли ошибки?
   Но события все более укрепляли в нем сознание того, что он поступает верно. Около десяти часов Маслов, с утра безуспешно пытавшийся соединиться с командованием, наконец, доложил, что удалось соединиться с Луцком. Город вторично бомбят немцы. Из штаба армии успели только сказать, что положение на границе им неизвестно.
   – Какие еще сведения?
   – Немцы бомбили Киев.
   – А округ, округ, когда же будет связь с ним?
   – Не можем никак добиться.
   Вскоре после этого над Новоград-Волынским пролетело около 20 немецких бомбардировщиков. Они были обстреляны зенитной артиллерией корпуса.
   С Киевским военным округом, которому корпус был непосредственно подчинен и у которого, следовало бы искать разъяснений всем недоразумениям, связаться так и не удалось.
   Тем не менее в два часа дня по трем маршрутам корпус выступил в общем направлении Новоград-Волынский, Ровно, Луцк. Справа по автостраде двигалась 131-я мотострелковая дивизия, командир которой сумел усадить пехоту на автомашины и танки. В центре следовала 35-я танковая дивизия, левее – 20-я танковая, которую вместо заболевшего М. Е. Катукова в бой вел его заместитель полковник В. М. Черняев.
   Тревожило командира корпуса то, что в воздухе с самого утра не было видно нашей авиации. Немецкие же самолеты, в основном бомбардировщики, даже без сопровождения истребителей стали появляться все чаще.
   Такая беззастенчивость врага стала понятна танкистам, когда и в этот, и в последующие дни на аэродромах, мимо которых лежал путь корпуса, они увидели остовы сожженных советских самолетов: еще до полудня 22 июня авиация Юго-Западного фронта потеряла 277 самолетов, а ведь день этот – самый длинный в году...
   Однако «тогда нам было не до анализа и критики, – писал впоследствии Рокоссовский. – Их размагничивающему влиянию мы не поддавались, а стремились собрать в боевой кулак наши силы и получше их организовать, чтобы честно выполнить свой солдатский долг. Но теперь, вспоминая минувшее с поучительной целью, можно сказать, что в директиве Генерального штаба не был предусмотрен вариант, как действовать корпусу, если события войны застанут его в стадии формирования, без боевой техники и транспорта. А об этом не следовало забывать. Директива имела в виду полнокровное механизированное соединение, обеспеченное всем для выполнения любой боевой задачи».
   Корпус двигался навстречу врагу. Враг же этот находился не так уж далеко, гораздо ближе, чем представлялось Рокоссовскому и его командирам. Советским войскам противостоял опытный и сильный противник. Входившая в состав группы армий «Юг» 6-я армия, возглавляемая генерал-фельдмаршалом фон Рейхенау, считалась в вермахте одной из лучших, ее называли «победительницей столиц» – в мае 1940 года ее войска первыми вошли в Брюссель, а в июне того же года они маршировали уже в Париже. Ударную силу группы армий «Юг» составляла 1-я танковая группа генерал-полковника фон Клейста, насчитывавшая пять танковых и четыре моторизованных дивизии. В мае 1940 года именно танковые дивизии Клейста прорвали линию Мажжно у Седана и вышли к побережью Ла-Манша, отрезав английский экспедиционный корпус. Стяжавшие в Западной Европе столь громкую славу, дивизии гитлеровцев мечтали добиться еще больших успехов на востоке. Но они не знали, что рвутся навстречу гибели и позору. Да, первые месяцы войны принесли немецко-фашистским войскам успех. Да, они далеко продвинулись в глубь нашей страны. Пройдет, однако, полтора года, и в заснеженных приволжских степях будут уничтожены и пленены все до единой дивизии 6-й армии. Но это будет через полтора года...
   Теперь же, в первый день войны, гитлеровские войска, пользуясь внезапностью нападения, сумели к исходу дня продвинуться в направлении Владимир-Волынский, Луцк, Ровно на 25—30 километров. Однако и 22 июня, и в последующие дни немецко-фашистские войска столкнулись с упорным сопротивлением войск 5-й армии, руководимой М. И. Потаповым. В бои начали вступать и механизированные корпуса, перед которыми командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник М. П. Кирпонос, определив направление главного удара противника, поставил задачи ликвидировать прорыв врага» Для выполнения этого замысла наряду с другими механизированными корпусами привлекался и корпус Рокоссовского, быстро двигавшийся навстречу врагу.
   Мотострелковая дивизия, располагавшая автомашинами, к вечеру 22 июня достигла Ровно, совершив 100-километровый переход. Тяжелее пришлось другим частям. День 22 июня выдался очень солнечный, жаркий, и основная масса войск корпуса, по сути дела, пехота, должна была, кроме личного снаряжения, нести на себе ручные и станковые пулеметы, 50 и 82-миллиметровые минометы и боеприпасы к нам. Тем не менее в этот день пехотные полки танковых дивизий прошли 50 километров, но в конце этого марша солдаты валились с ног от усталости, и командир корпуса приказал в следующие дни ограничиться 30—35-километровыми переходами. Одновременно он решил изменить порядок передвижения. Первый эшелон составляли теперь танки с пехотным десантом на броне и частью артиллерии. Этот передовой отряд, перемещаясь от рубежа к рубежу, должен был поджидать следующую сзади основную массу войск и артиллерию.
   В таком порядке корпус продолжал марш к границе 23 июня. Решив разместить командный пункт корпуса в расположении 35-й танковой дивизии, Рокоссовский со штабом двинулся вперед, обгоняя свои войска. Ехать по шоссе Луцк – Ровно штабным машинам пришлось медленно, так как навстречу им нескончаемым потоком тянулись беженцы. Горько было видеть наших людей, спасавшихся от гитлеровских захватчиков. С этого дня зрелище уходящих от врага на восток женщин, стариков, детей мучило Рокоссовского. Все чаще и чаще над дорогой стали появляться вражеские самолеты, бомбившие и обстреливавшие с бреющего полета как колонны войск, так и беженцев.
   А вскоре командир 9-го мехкорпуса увидел, правда, с большого расстояния, фашистских солдат. В первую мировую войну он воевал против немцев, кайзеровских солдат. Теперь перед Рокоссовским стояли другие немцы – фашисты.
   Немного восточное Здолбунова из рощи, расположенной километрах в трех от шоссе, по которому ехали автомашины штаба корпуса, внезапно появились пять танков с крестами на бортах и несколько автомашин с пехотой. Батарея 85-миллиметровых орудий, сопровождавшая штаб, немедленно развернулась и изготовилась к бою, но гитлеровцы его не приняли и скрылись в лесу.
   Штаб корпуса расположился возле Клевани. Прежде чем начинать контрудар, о проведении которого Рокоссовский уже получил приказ, предстояло выяснить обстановку. Рокоссовскому было известно, что где-то, правее его частей, должны были находиться войска 22-го мехкорпуса генерала С. М. Кондрусева, а левее – 19-го мех-корпуса Н. В. Фекленко. Вместе с командирами штаба на мотоциклах искать соседей отправился и А. Г. Маслов. Вернувшись через несколько часов, он доложил командиру корпуса:
   – Удалось связаться со штабом фронта. Генерал Пуркаев просил передать, что мы переходим в подчинение 5-й армии. Сосредоточиться следует в районе Клевань, Олыка.
   – Что он сказал о положении на фронте?
   – Ничего. Разговор сразу прервался – связь работает отвратительно!
   Маслов сообщил также, что корпус Кондрусева уже ведет бой севернее Луцка, а дивизии Фекленко движутся на Дубно.
   День 24 июня был для 9-го мехкорпуса днем боевого крещения. 131-я мотодивизия, атаковав переправившиеся через Стырь части противника, отбросила их и отражала попытки гитлеровцев вновь форсировать реку. 35-я танковая дивизия вела бой с танками 13-й немецкой дивизии юго-западнее Клевани, а 20-я танковая дивизия с рассветом 24 июня атаковала части той же 13-й дивизии на привале около Олыки, сумела нанести им урон, захватила трофеи и пленных. Достигнув определенного успеха, дивизии корпуса в этот и последующий дни вынуждены были отражать атаки подходивших танковых частей гитлеровцев. Следует сказать, что 24—25 июня бой вели передовые части дивизий, так как основные силы все еще были на подходе.
   С рассветом 26 июня дивизии корпуса, только что завершившие 200-километровый марш, по приказу командарма Потапова начали осуществление контрудара. Одновременно перешли в наступление 19-й и 22-й мехкорпуса. Никто не объединял действия этих корпусов, и спустя двадцать семь лет Рокоссовский писал о контрударе трех корпусов: «Они вводились в бой разрозненно и с ходу, без учета состояния войск, уже двое суток дравшихся с сильным врагом, без учета их удаленности от района вероятной встречи с противником». Рассматривая впоследствии решение командования фронта «нанести мощный контрудар во фланг прорвавшейся группы противника, уничтожить его и восстановить положение», маршал Рокоссовский приходил к выводу, что это решение, принятое в исключительно сложное время, не согласовалось с обстановкой, сложившейся к тому моменту на этом участке фронта.
   Но приказ надо выполнять, и командир 9-го мехкорпуса имевшимися в его распоряжении силами стремился исполнить его. К сожалению, сил этих было недостаточно, чтобы окончательно остановить немецко-фашистские войска, рвавшиеся к Киеву. На протяжении нескольких дней в районе Лупк – Ровно – Дубно – Броды бушевало одно из крупнейших в истории войн танковых сражений, в которое постепенно были втянуты с обеих сторон тысячи танков.
   Это были тяжелые дни для корпуса Рокоссовского. Не располагая новейшими боевыми машинами, при слабой артиллерийской поддержке и почти без прикрытия с воздуха, наступали танкисты Рокоссовского и, несмотря ни на что, поначалу на отдельных участках достигли успеха. Особенно удачно сражались части 20-й танковой дивизии, глубоко врезавшиеся в боевые порядки врага.
   Танковые корпуса, однако, не смогли нанести врагу сильного удара, который привел бы к срыву его наступление. Противник сначала сумел остановить .наступательный порыв корпуса Рокоссовского и его соседей, а затем стал наносить ответные удары. Перед танкистами Рокоссовского одна за другой появлялись новые немецкие части, потери боевых машин быстро росли, так же как и потери в людях. С воздуха на боевые порядки обрушилась фашистская авиация, для отражения которой зенитной артиллерии корпуса было недостаточно. Несладко приходилось и соседям Рокоссовского: 22-й мехкорпус был отброшен к северо-востоку от Луцка, 19-й мехкорпус оборонялся уже под Ровно.
   К вечеру в штаб корпуса Рокоссовского прибыл командир танковой дивизии 22-го мехкорпуса. Пропыленный, с рукой на перевязи, стоял он перед Рокоссовским и голосом, в котором сказывались усталость и апатия, докладывал о положении дел в корпусе:
   – Генерал Кондрусев убит. Корпуса нет уже... А немцы прут и прут, их не остановить...
   Несколько минут слушал Рокоссовский доклад, он ясно видел, что танкист удручен потерями, гибелью людей и танков, неудачей сражения, но тон доклада вынудил командира 9-го мехкорпуса к резкому разговору:
   – Прекратите немедленно разглагольствования о гибели корпуса! Да, я знаю, Кондрусев убит, но в командование корпусом вступил генерал Тамручи, я только что говорил с ним, и двадцать второй продолжает борьбу. Стыдно! Идите и немедленно разыщите своих бойцов, они нуждаются в руководстве и помощи. Помните, что вы солдат и обязаны свой долг исполнять до конца!
   9-му механизированному. корпусу тоже приходилось нелегко. Он с трудом выдерживал натиск немецких танковых и пехотных частей. Находясь в расположении 20-й танковой дивизии, Рокоссовский с горечью и гневом наблюдал за движением огромной колонны немецких танков, направлявшейся в сторону Ровно. Он видел эту колонну и почти ничем не мог воспрепятствовать ее движению: в дивизии оставалось слишком мало танков. Единственное, чем еще располагал комкор-9, – это артиллерией, и она использовалась им в боях активно и умело.
   Удалось ему организовать достойную встречу врагу и на шоссе Лупк – Ровно. Орудия заранее подготовили для стрельбы прямой наводкой. Немцы, не ожидая засады, двигались большой компактной группой, впереди ехали мотоциклисты, за ними бронемашины и танки.
   С наблюдательного пункта колонна врага выглядела очень грозно. Но оттуда так же хорошо было видно, что с ней стало! Артиллеристы открыли огонь с предельно близкой дистанции, и вскоре на шоссе осталась чудовищная груда обломков бронемашин, танков, мотоциклов, тел убитых. Инерция движения колонны предоставляла артиллеристам все новые и новые цели.
   Слишком велико было преимущество врага в людях и технике, и части корпуса несли тяжелые потери. Еще труднее приходилось войскам, действовавшим южнее, там, где противник наносил основной удар, и Рокоссовский сознавал это. Позже в своих воспоминаниях он писал: «Главный удар противника пришелся южнее нас. Описывая военные события в районе Луцка и гордясь мужеством и умелыми действиями вверенных мне войск, я откровенно скажу: трудно представить, как бы мы выглядели, окажись под воздействием вражеских сил на направлении главного удара».
   Танковое сражение продолжалось в районе Луцк – Ровно – Броды до 29 июня. Лишь 30 июня, когда гитлеровским войскам удалось достичь существенных успехов южнее, на Житомирско-Киевском направлении, 5-я армия в том числе и подчиненный ей 9-й мехкорпус, начала отход на рубеж укрепленных районов на старой советско-польской границе. В итоге грандиозного танкового сражения 1-я танковая группа противника и 6-я армия были задержаны на восемь дней; они не только понесли крупные потери, но и не смогли, как это планировалось, окружить советские соединения в районе Львова. Это признают после войны и гитлеровские генералы. Один из них, Герман Гот, писал в книге «Танковые операции»: «Тяжелее всех пришлось группе армий „Юг“. Войска противника, оборонявшиеся перед соединениями северного крыла, были отброшены от границы, но они быстро оправились от неожиданного удара и контратаками своих резервов и располагавшихся в глубине танковых частей остановили продвижение немецких войск. Оперативный прорыв 1-й танковой группы, приданной 6-й армии, до 28 июня достигнут не был. Большим препятствием на пути наступления немецких частей были мощные контратаки противника из района южнее Припятских болот по войскам, продвигавшимся вдоль шоссе Луцк – Ровно – Житомир. Эти контратаки заставили крупные силы 1-й танковой группы изменить направление своего наступления и вместо продвижения на Киев повернуть на север и ввязаться в бои местного значения».
   Отход 9-го мехкорпуса был тяжелым. От рубежа к рубежу, отражая атаки наседавшего противника, отступали танкисты. Впрочем, танкистами называть их можно было с большой натяжкой: после форсированных маршей и 10-дневных боев в дивизиях корпуса танки насчитывались единицами. Сильно поредел и личный состав.
   К горечи потерь боевых товарищей присоединялось и беспокойство за судьбу близких. Путь отступления корпуса лежал через Новоград-Волынский, но семей командного состава в городке уже не было, и никто не мог сказать командиру 9-го мехкорпуса, где его жена и дочь. Таких человеческих драм в первые месяцы войны было очень много... И долго еще, в июльских боях на Украине и во время сражения под Смоленском в августе и сентябре 1941 года, Рокоссовского неотступно мучила мысль: удалось ли спастись Юлии Петровне и Аде?
   Несмотря на утрату почти всех танков и большую убыль в личном составе, корпус сохранял боеспособность. Совместными усилиями пехотинцев, оставшейся артиллерии и нескольких уцелевших танков командир корпуса умудрялся наносить врагу урон. Невероятно трудными были эти первые недели войны для бойцов и командиров корпуса Рокоссовского, для него самого. Но уже тогда, во время отступления по июльским дорогам 1941 года, ни превосходство противника в танках, ни почти беспрепятственное воздействие фашистской авиации не могли сломить воли солдат и командиров корпуса. За мужество и стойкость в эти первые недели войны многие из них получили боевые награды. Сам же командир корпуса 23 июля 1941 года был награжден еще одним орденом Красного Знамени – уже четвертым по счету.
   В начале июля 1941 года положение войск Юго-Западного фронта было критическим. Вражеские войска рвались к Киеву. 10 июля им удалось захватить Житомир, а на следующий день передовые гитлеровские части вышли к рубежу реки Ирпени, в 25—30 километрах от столицы Украины. В это время ослабленные дивизии 9-го мехкорпуса вели упорные бои северо-восточнее Новоград-Волынского. Пытаясь остановить продвижение противника к Киеву, 10 июля войска 5-й армии силами 31-го стрелкового, 22-го и 9-го механизированных корпусов нанесли удар в направлении Новоград-Волынского. Как ни слабы были механизированные соединения, они сумели все же отбросить немецкие части, находившиеся севернее Житомирского шоссе, и на следующий день подойти вплотную к Новоград-Волынскому. Перерезав шоссе, идущее на Житомир – Киев, советские войска тем самым создали угрозу выхода в тыл гитлеровских войск, прорвавшихся к реке Ирпени. Особенно успешно действовали в этот день 131-я моторизованная и 35-я танковая дивизия 9-го мехкорпуса. Сам командир корпуса лично руководил боевыми действиями, появляясь в боевых порядках своих частей.
   Командование группы армий «Юг» постаралось ликвидировать угрозу и бросило в контрнаступление танковые части, поддержанные авиацией. Вновь бойцам Рокоссовского пришлось отбивать атаки более сильного врага. В разгар боев командир корпуса получил приказание передать командование Маслову и немедленно прибыть в Москву.
   Вечером 14 июля Рокоссовский, распрощавшись с боевыми товарищами, с которыми за эти три с лишнем недели было пережито так много тяжелых минут, на автомашине отправился в Киев. Поздно ночью он достиг города. Киев был погружен во тьму: затемнение соблюдалось очень строго. Крещатик, пустой и молчаливый, казалось, вымер. Но так только казалось. Машина Рокоссовского остановилась, и он вышел узнать, где расположен штаб фронта. Оказавшись на свежем летнем воздухе, он чиркнул спичкой, чтобы закурить, и сразу же из мрака раздались возмущенные и гневные голоса:
   – Гаси огонь!
   – Жизнь тебе надоела!
   – Да что вы, товарищи! – пытался возражать Рокоссовский. – Разве ж с самолета видно?
   Голоса бдительных стражей затемнения стали еще строже. И хотя фронтовому командиру подобная сверхосторожность казалась выходящей за пределы разумного, папиросу пришлось погасить.
   Штаб Юго-Западного фронта помещался в Броварах, на восточном берегу Днепра. Здесь Рокоссовский и провел остаток ночи, с тем, чтобы назавтра улететь в Москву. Утром же его пригласили в кабинет командующего фронтом генерал-полковника М. П. Кирпоноса. Встреча эта произвела на бывшего командира 9-го мехкорпуса тяжелое впечатление. Предоставим слово ему самому: «Он был заметно подавлен, хотя и старался сохранить внешнее спокойствие. Я считал своим долгом информировать командующего о том, какова обстановка в полосе 5-й армии. Он слушал рассеянно. Мне пришлось несколько раз прерывать доклад, когда генерал по телефону отдавал штабу распоряжения. Речь шла о „решительных контрударах“ силами то одной, то двух дивизий. Я заметил, что он не спрашивал при этом, могут ли эти дивизии контратаковать. Создавалось впечатление, что командующий не хочет взглянуть в лицо фактам».
   Положение на Юго-Западном фронте действительно было очень серьезным, и командующему фронтом приходилось нелегко. Этому советскому военачальнику оставалось жить очень недолго: пройдет немногим более двух месяцев, и 20 сентября, во время попытки вырваться из окружения в урочище Шумейково, у хутора Дрюковщина, генерал-полковник М. П. Кирпонос будет убит осколком вражеского снаряда.
   На Западном фронте, куда летел Рокоссовский, в середине июля 1941 года положение было также не менее, если не более, сложным и опасным для нашей страны. Войска фашистской группы армий «Центр», возобновив 10 июля после перегруппировки наступление, к 15 июля сумели прорваться к Смоленску и захватили его южную часть. Северная часть города оставалась в руках 16-й армии – ею командовал генерал-лейтенант М. Ф. Лукин. Прочно укрепившись на берегу Днепра, она отбила все попытки врага форсировать реку. Однако войска 16-й армии, а также 20-й оказались окруженными в районе Смоленска.
   Для ликвидации возникшего крайне опасного положения Ставка Верховного Главнокомандования решила создать несколько армейских групп, которые должны были нанести контрудары из района Белый – Ярцево – Рославль в общем направлении на Смоленск, чтобы уничтожить прорвавшиеся войска противника и соединиться с армиями, упорно дравшимися в окружении в районе Смоленска. Одной из таких групп и поручено было командовать Рокоссовскому.
   В Москве он пробыл только несколько часов. В Ставке Верховного Главнокомандования генералу Рокоссовскому сообщили, что на Смоленском направлении «образовалась пустота», что под Ярцевом противником сброшен крупный воздушный десант и задача армейской группировки будет состоять в том, чтобы не допустить продвижения гитлеровцев в сторону Вязьмы. В распоряжение вновь созданной группировки предполагалось выделить несколько дивизий.
   – Все, что встретите по дороге от Москвы до Ярцева, можете подчинить себе. Конкретные указания получите у командующего фронтом, – было сказано Рокоссовскому.
   В Генеральном штабе новому командующему дали небольшую группу командиров и вооружили – он получил две автомашины со счетверенными пулеметами и расчетами при них.
   Рокоссовского снабдили еще радиостанцией, и новое «соединение» отбыло на фронт. Так генерал Рокоссовский начинал свой боевой путь под Москвой.
   На командный пункт Западного фронта, разместившийся в Касне, севернее Вязьмы, «соединение» Рокоссовского прибыло к вечеру того же дня. Маршал Тимошенко познакомил его с обстановкой. Войска Лукина все еще держали Смоленск и, по-видимому, не намеревались его оставлять, по крайней мере, мнение командующего фронтом было таково: «Лукин сидит в мешке и уходить не собирается». Сложным было положение в горловине этого «мешка», у Соловьевской и Ратчинской переправ через Днепр, по которым поддерживалось сообщение с окруженными войсками. Эти переправы защищал отряд полковника А. И. Лизюкова, опытного и надежного танкового командира. В заключение разговора Тимошенко сказал:
   – Прибудут резервы – дадим тебе несколько дивизий, а пока подчиняй себе любые части и соединения.
   В ночь на 18 июля Рокоссовский выехал в район Ярцева. 'На ходу был создан и штаб группы из 15—18 командиров. Десять из них только что окончили академий имени Фрунзе. Штаб группы возглавил подполковник С. П. Тарасов. Размещался штаб в автомобилях. Работники его постоянно находились в движении, так как устойчивой связи с частями и соединениями не было и часто приходилось обходиться живой связью. Впрочем, новый командующий группой был доволен своим импровизированным штабом. «К достоинствам офицеров управления, – писал он позднее, – отнесу глубокое сознание важности возложенной на них задачи, смелость, доходившую до самопожертвования, а также способность быстро разбираться в запутанной обстановке и проявлять инициативу. Не раз я в мыслях добром поминал академию имени Фрунзе, подготовившую этих товарищей».
   С помощью импровизированного штаба Рокоссовский стал по пути собирать войска. Еще в дороге к Ярцеву он начал останавливать и подчинять себе всех, кто попадался ему навстречу. А в ближайшем тылу по дороге Смоленск – Вязьма двигалось немало бойцов и командиров, потерявших свои части. Вот их-то и прибирал к рукам штаб, и в короткий срок набралось довольно большое число войск: пехотинцев, артиллеристов, саперов, связистов, пулеметчиков, минометчиков, медицинских работников. Вскоре появились также и свежие, прибывшие из тыла соединения.
   Первым крупным соединением, которое вошло в состав группы Рокоссовского, была 38-я стрелковая дивизия полковника М. Г. Кириллова, ранее входившая в состав 19-й армии и потерявшая при отходе связь со штабом армии. Немедленно Рокоссовский использовал дивизию для отпора врагу у Ярцева. Следующей была 101-я танковая дивизия, которой командовал полковник Г. М. Михайлов. Правда, танков в ней было всего около 80, старых образцов, да 7 KB, недоставало также и людей, но в тех условиях она была значительной силой, и такая поддержка обрадовала командующего группой. И ту и другую дивизию тут же пополнили людьми, собранными по дороге. А подобные пополнения все прибывали: узнав, что восточнее Ярцева стоят войска, оказывающие упорное сопротивление врагу, сюда направлялись различные подразделения, выходившие из вражеского тыла во главе со своими командирами. Советские люди, в силу различных причин вынужденные отступать, инстинктивно чувствовали, что в районе Ярцева противник встретит наконец должный отпор, и стремились принять участие в нем. Бойцы, командиры, ополченцы не желали отступать в глубь страны, они готовы были драться до конца, но в те летние месяцы сорок первого фронт, к сожалению, еще не стоял прочно. А люди стремились к этой прочности: остановиться! Остановить врага! Воля народа к сопротивлению не была сломлена. «Мне представляется важным засвидетельствовать это как очевидцу и участнику событий. Многие части переживали тяжелые дни, и все-таки, разогнанные танками и авиацией врага, они искали руководства. Они хотели воевать. На этой глубокой основе мы только и могли преуспеть в своих организаторских усилиях».
   С этих тяжелых дней второй половины июля 1941 года и начинается популярность генерала Рокоссовского среди бойцов и командиров Красной Армии, среди советских людей. Отныне рассказы о генерале, который в лихое время стоял насмерть под Москвой, станут одними из любимых рассказов бойцов. Одни из них будут рассказывать о собственных встречах с Рокоссовским, другие будут передавать о нем со слов очевидцев. Нельзя не признать, что солдатская молва избрала необычайно подходящий объект. Коммунист-полководец Рокоссовский был и останется в памяти нашего народа прямым продолжателем воинских традиций Суворова и Кутузова, Багратиона и Раевского, Нахимова и Макарова, Фрунзе и Тухачевского.
   Но в те дни меньше всего думал о своей грядущей славе сам Рокоссовский. Положение под Ярцевом, что в 62 километрах от Вязьмы, было даже сложнее, чем предполагали в штабе Западного фронта. В нервом же столкновении с врагом выяснилось, что в этом районе борьбу придется вести не с воздушным десантом врага, а с 7-й танковой дивизией немцев, которая обошла Смоленск с севера, захватила Ярцево и теперь стремилась продвинуться в сторону Вязьмы. В то же время враг намеревался уничтожить переправы через Днепр южнее Ярцева, чтобы полностью окружить наши 16-ю и 20-ю армии. Имевшиеся в распоряжении Рокоссовского силы были явно недостаточны, а прибывшие к нему дивизии могли считаться таковыми только по номерам: одна из них, к примеру, насчитывала всего лишь 260 человек.
   Как бы то ни было, но поставленную перед ним командованием Западного фронта задачу Рокоссовский должен был выполнить любыми средствами, независимо от сил противника и своих собственных. Огромным усилием командиров своего штаба, непрерывно ведя оборонительные бои, Рокоссовский сумел организовать в кратчайший срок устойчивую оборону. Более того, вскоре его войска начали даже переходить в контратаки и добиваться успеха на отдельных участках.
   Доклад маршала Тимошенко в Ставку от 22 июля гласил:

   «В Смоленске седьмой день идет ожесточенный бой. Наши части наутро 21 июля занимают северную часть города, вокзал на северо-западе, сортировочную станцию и аэродром в северо-восточной части... Рокоссовский сегодня предпринял обход с флангов и тыла, но контратакой немцев вынужден отвести свой правый фланг на восточный берег реки Вопь, удерживая 38 сд тет-де-пон у Ярцево...»

   Доклад маршала от 24 июля:

   «В районе Ярцево в течение трех дней идут кровопролитные бои с большими потерями для обеих сторон...»

   Доклад 27 июля:

   «Противник, встречая наше упорное сопротивление, в ярости бросается во все стороны, и последнее движение частей ярцевской группировки на юг преследует цель отрезать пути питания 16-й и 20-й армий. К 20.00 27.7 обнаружено его поспешное окапывание на западном берегу реки Вопь и реки Днепр на участке южнее Ярцево... Ярцево твердо удерживается Рокоссовским.
   Успех, достигнутый группой Рокоссовского, носил тактический характер, но он способствовал укреплению боевого духа войск, ободрял их, поднимал дисциплину. Противник, несший чувствительные потери, не мог уже думать о продвижении вперед. К сожалению, потери советских войск были также значительны.
   Сражение под Ярцевом и у переправ не прекращалось ни днем, ни ночью, и, поскольку советские части несли в нем большие потери, текучесть личного состава была огромной, люди узнавали друг друга лишь в бою. В таких условиях роль командира возрастала. «Он должен был обладать большой силой воли и чувством ответственности. Уметь преодолеть боязнь смерти. Заставить себя находиться там, где его присутствие необходимо для дела, для поддержания духа войск, даже если по занимаемому положению там ему не следовало бы появляться.
   На ярцевском рубеже ценными были именно такие офицеры».

   Эти слова, сказанные Рокоссовским о своих подчиненных, в первую очередь должны быть отнесены к нему самому. У каждого, кто сталкивался с ним в дни боев под Ярцевом, сразу же складывалось твердое убеждение, что этот человек знает, чего он хочет, и знает, как добиться желаемого, что спокойствие и уверенность, чувствовавшиеся в каждом жесте, в каждом слове командира армейской группы, опирается на трезвый расчет и сознание своих сил. Подобное спокойное и уверенное поведение Рокоссовского перед лицом очевидной и несомненной опасности немедленно передавалось его подчиненным.
   Вот только несколько примеров. Наблюдательный пункт Рокоссовского расположен в здании ярцевской фабрики-кухни, возвышающемся на холме. Опершись на колени руками, генерал рассматривает в стереотрубу передний край обороны противника. Шум боя доносится издалека, вокруг сравнительно тихо. Внезапно эту тишину прерывает свист, а затем и разрыв снаряда, падающего метрах в двухстах. Одновременно другой снаряд раскалывает тротуар.
   – Товарищ генерал, надо уходить, – наклоняясь к плечу Рокоссовского, встревоженно говорит адъютант, но генерал не отвечает. По-прежнему через окуляры стереотрубы он следит за чем-то, что привлекло его внимание ранее. В воздухе раздается свист еще одного снаряда, он перелетает через дом и разрывается сзади.
   – Вилка, товарищи! Уходить! – произносит генерал и быстрой, но неторопливой походкой, расправляя на ходу затекшие от долгого сидения перед стереотрубой плечи, направляется к лестнице. Рокоссовский, а за ним и командиры штаба спускаются по лестнице, и в этот момент снаряд ударяет в угол комнаты, из которой только что ушел Рокоссовский и его товарищи.
   – Я же говорил – вилка! – усмехается Рокоссовский и отряхивает кирпичную пыль с фуражки.
   А вот другой подобный эпизод, случившийся несколько ранее. В первые дни сражений под Ярцевом наблюдательный пункт Рокоссовского находился очень близко от линии фронта, на опушке леса, не далее километра от расположения стрелковой части, занявшей оборону. По позициям части гитлеровцы вели редкий артиллерийский огонь. Желая проверить, как пехота окопалась, Рокоссовский вместе с генералом И. П. Камерой, своим старым товарищем по службе в Забайкалье, а ныне начальником артиллерии группы, отправились к расположению пехоты.
   Они не успели отойти далеко, как из-за высоты, удаленной от позиции наших войск километра на два, появилась пехота противника, а за нею около десятка танков. Советские пехотинцы открыли огонь из пулеметов по врагу, потом начала стрелять гаубичная батарея. Генералы остановились и наблюдали за боем.
   – Справа на опушке должна развернуться противотанковая 76-миллиметровая батарея. Прямой наводкой будет бить, – сказал генерал Камера.
   – Ну что же, для начала неплохо, – отозвался Рокоссовский.
   Действительно, пехотинцы врага залегли, танки приостановили движение. Бой складывался в нашу пользу, казалось, оснований для беспокойства не было. Но вот над полем боя появились «юнкерсы». Построившись в круг, они стали пикировать на окопы наших солдат. В то же время усилился огонь вражеской артиллерии, двинулись вперед, стреляя с ходу, танки, поддерживая атакующих автоматчиков. И советские бойцы не выдержали; сначала к лесу из окопов побежали одиночки, затем группы... Тяжело смотреть на бегущих солдат, особенно если это твои солдаты!
   Вдруг бойцы начали останавливаться, послышались голоса:
   – Стой! Куда бежишь? Назад!..
   – Не видишь – генералы стоят... Назад!
   Генералы, действительно, на виду у всех стояли во весь рост и спокойно смотрели на бегущих. Это произвело сильное впечатление. Паника прекратилась, пехотинцы вернулись в свои окопы и вновь открыли огонь, заставив пехоту врага залечь снова. К этому времени батарея противотанковых орудий уже начала стрелять прямой наводкой по танкам.
   Атака гитлеровцев сорвалась.
   Это только немногие случаи, когда в боях восточнее Ярцева уверенность и спокойствие генерала Рокоссовского передавались его подчиненным и оказывали л конечном счете решающее влияние на исход событий. Впоследствии Рокоссовский напишет: «Я не сторонник ненужной напускной бравады, как и бесцельной храбрости-рисовки. Это нехорошо. Это ниже правил поведения командира. Но порою нужно быть выше правил». В боях за Ярцево генерал Рокоссовский постоянно был «выше правил».
   Масштаб боевых действий группы Рокоссовского быстро расширялся, в ее состав входили все новые и новые части и соединения. Управлять группой с помощью импровизированного штаба становилось все труднее. К тому же многие командиры штаба уже в первую неделю боев были убиты и ранены – держаться приходилось все время около передовой. Рокоссовский несколько раз просил командование прислать ему штаб. Просьба эта была выполнена. 21 июля штаб 7-го мехкорпуса, выведенный неделю назад на переформирование в район Вязьмы, получил приказание командующего фронтом поступить в распоряжение Рокоссовского. Глубокой ночью 22 июля командир корпуса В. И. Виноградов, начальник штаба М. С. Малинин и командующий артиллерией В. И. Казаков добрались до окрестностей Ярцева и стали разыскивать Рокоссовского. Во время поисков они столкнулись с генерал-лейтенантом А. И. Еременко, заместителем командующего фронтом, которому также был нужен Рокоссовский.
   Уже под утро они вместе разыскали командующего группой. Нельзя сказать, что Рокоссовский отдыхал с комфортом – он спал в своей легковой машине ЗИС-101. Еременко начал будить Рокоссовского, и когда тот спросонья не мог понять, почему его будят, почти ласково сказал:
   – Вставай, вставай, Костя!
   На глазах у вновь прибывших Еременко и Рокоссовский дружески обнялись: они были старыми знакомыми по службе в Забайкалье и Белоруссии. Последовали вопросы о положении дел в группе Рокоссовского. Еременко дал указание действовать активно в районах Соловьевской и Ратчинской переправ и вскоре уехал. Рокоссовский стал знакомиться со своими будущими подчиненными. Маршал артиллерии В. И. Казаков вспоминал впоследствии: «Константин Константинович был сдержан и уравновешен. Выводы о создавшейся обстановке он делал ясные, определенные и неопровержимые по своей логике. Высокий, стройный и подтянутый, он сразу располагал к себе открытой улыбкой и мягкой речью с чуть заметным польским акцентом».
   С подполковником Г. Н. Орлом разговор был коротким и деловым:
   – Вы танкист случайный или квалифицированный? – спросил его Рокоссовский.
   – Я в 1937 году окончил бронетанковую академию.
   – Хорошо, мне такой и нужен. Здесь у нас танки и артиллерия играют решающую роль. Немедленно приступайте к работе.
   Рокоссовский мог быть доволен: в его распоряжении оказывался штаб в полном составе, со всеми отделами, радиостанцией, штабными машинами, оборудованием – одним словом, всем, что необходимо для руководства крупным соединением и чего ему так не хватало. Возглавил штаб полковник Малинин. И то, что штаб группы находится теперь в твердых руках, командующий почувствовал, даже в мелочах, уже на следующее утро. Предоставим ему слово:
   «Подъезжает на мотоцикле девушка-красноармеец.
   – В чем дело?
   – Завтрак товарищу командующему.
   – Откуда?
   – Из штаба.
   До этого командующий группой войск спал, как и все, под сосной или в машине, ел из солдатского котелка. Вилка и свежая салфетка показались вещами из другого мира».
   Работать после прибытия штаба Рокоссовскому стало легче. К тому же в конце июля 1941 года положение его группы упрочилось, она получила возможность, собрав все имеющиеся силы, даже перейти в наступление. Удар был неожиданным для противника: еще накануне он пытался атаковать и был отбит. В результате наступления группа Рокоссовского овладела Ярцевом, сумела форсировать Вопь и закрепиться на западном ее берегу. Попытки немцев ликвидировать эти плацдармы не удались. Вскоре фашисты начади окапываться, что служило первым признаком отказа от наступления в восточном направлении.
   Действуя активно на ярцевском участке, Рокоссовский ни на минуту не забывал и о переправах через Днепр, находившихся южнее. Гитлеровцы постоянно стремились прервать сообщение с 16-й и 20-й армиями. У переправ почти ежедневно кипели бои, в которых неизменно с самой лучшей стороны отличались бойцы Лизюкова. Ценой больших потерь немецко-фашистским войскам на некоторое время удалось захватить переправы, но вскоре войска Рокоссовского восстановили положение. В начале августа 16-я и 20-я армии получили приказание прекратить оборону Смоленска и через Соловьевскую и Ратчинскую переправы у Днепра отойти на его восточный берег. С утра 3 августа эта невероятно трудная переправа началась.
   С высокого холма в нескольких километрах от Днепра, наблюдал за ней Рокоссовский. На многие километры вокруг столбы черного дыма застилали небо: это горели подожженные врагом древние села Смоленщины. Противник держал переправы под непрерывным артиллерийским огнем. Снаряды ложились или прямо в воду, поблизости от понтонных мостов, или же на берегу. Фонтаны воды и земли обрушивались на понтоны. Но войска продолжали переправляться. К середине дня гитлеровцы разрушили мосты. С большим трудом восстановить переправу удалось только к следующему утру. Так, под огнем немецкой артиллерии и постоянной бомбежкой вражеских самолетов в этот и в последующие дни героические защитники Смоленска, руководимые своими командирами – М. Ф. Лукиным и П. А. Курочкиным, организованно переправились на восточный берег Днепра.
   Утром 7 августа маршал Тимошенко вызвал Рокоссовского к телефону:
   – Поедем к героям Смоленска... примешь 16-ю армию.
   Отправились, однако, в 20-ю армию. Здесь на командном пункте армии в березняке у деревни Васильки собралась большая группа командиров. Лукина из машины пришлось выносить, без посторонней помощи он не мог двигаться: во время переправы через Днепр возникла пробка, командарм наводил порядок, и один из грузовиков сильно повредил ему ногу.
   Поздравив вырвавшихся из окружения командиров с правительственными наградами, маршал Тимошенко сообщил об изменениях в руководстве: П. А. Курочкина отзывали в Москву, командующим 20-й армией назначался М. Ф. Лукин, а командармом 16-й – Рокоссовский. По просьбе Рокоссовского начальником штаба 16-й армии был назначен М. С. Малинин, командующим артиллерией – В. И. Казаков, – за две недели совместных боев под Ярцевом командующий группой сумел уже узнать и оценить боевые и деловые качества этих командиров.
   Командующий фронтом около полудня уехал. Член военного совета 16-й армии А. А. Лобачев, собираясь покинуть КП 20-й армии, спросил нового командующего:
   – Товарищ генерал, вы поедете сразу к нам или вернетесь еще к себе в группу войск?
   – Поедем сейчас, – ответил командарм-16. – Кроме того, надо познакомиться... Меня зовут Константин Константинович. А вас?
   – Алексей Андреевич.
   – Давайте называть друг друга по имени-отчеству. Поедем в одной машине.
   – Договорились, Константин Константинович, – ответил Лобачев, и через несколько минут они отправились к войскам 16-й армии, с которой Рокоссовского военная судьба связала надолго.
   После объединения с группой войск Рокоссовского 16-я армия оказалась весьма внушительной силой: в нее входили шесть дивизий: 101-я танковая, 1-я Московская мотострелковая, 38, 64, 108 и 152-я стрелковые дивизии, 27-я танковая бригада, 471-й тяжелый артиллерийский полк и другие части. Защищая основную магистраль Смоленск – Вязьма, армия держала оборону на 50-километровем фронте.
   Желая, по-видимому, прощупать устойчивость обороны 16-й армии, немецко-фашистские войска вскоре возобновили наступление, но успеха не добились. Сильными контрударами 16-я армия не только сорвала наступательные действия врага, но и нанесла ему большие потери, отбросила от Ярцева и вышла на восточный берег притока Днепра – реки Вопи.
   Вот один лишь эпизод великого сражения на фронте от моря до моря (ибо в масштабе всей войны бои у Ярцева были не более чем эпизодом) – и объективный анализ прошлого ясно показывает нам, какое сопротивление встретил враг в самом начале своего нашествия. Такого отпора гитлеровцы не видели ни у бетонных валов линии Мажино, ни в горах Норвегии, ни на голландских равнинах. И дело не в масштабе операций. Главное это то, что враг не смог сломить дух нашего народа, дезорганизовать Советское государство, посеять рознь между нашими народами и сомнение в величии нашего социалистического строя. В этом итоге – суть первых месяцев войны.
   В августе 1941 года не часто с успехом приходилось наступать советским войскам. Немалую долю в этом успехе следует отнести на счет артиллерии, умелое руководство которой осуществлял В. И. Казаков. 16-я армия постепенно оснащалась артиллерийскими средствами, и это позволяло противопоставить немецким танкам соответствующую силу – хорошо организованный огонь артиллерии. К августу 1941 года относится и первое применение в 16-й армии нового вида оружия – прославленной «катюши».
   16-я батарея «катюш» (три установки) под командованием старшего лейтенанта И. Т. Денисенко прибыла в группу Рокоссовского еще в конце июля. Это было строго секретное оружие. Оно постоянно находилось под усиленной охраной специального подразделения, перевозилось лишь в чехлах. Использовать в бою ракетные установки разрешалось с чрезмерными предосторожностями Только командующий армией и член Военного совета имели право видеть новое оружие, даже командующий артиллерией армии не допускался к нему. Произведя залп, «катюши» немедленно мчались в тыл.
   Такие меры предосторожности мешали правильному использованию ракетных установок, и Рокоссовский, всегда отвергавший всякий формализм и решительно боровшийся с ним, под свою ответственность поручил Казакову организовать залп «катюш».
   Тщательно выбрав позицию, точно рассчитав расстояние, артиллеристы нанесли первый удар по ярцевскому вокзалу. Оставляя после себя огненные хвосты, 48 ракет понеслись в расположение врага. Раздался грохот и скрежет, над участком обстрела в небо взлетели шапки разрывов. Наблюдавший за результатом командующий армией вылез из окопа и ясно видел, что гитлеровцы побежали не только с участка обстрела, но и с соседних. Да и на самих наблюдателей эффект действия нового оружия произвел сильное впечатление. В течение нескольких часов гитлеровцы не могли опомниться, и советские пехотинцы легко захватили вокзал и школу в Ярцеве.
   Во второй половине августа по данным разведки стало известно, что немцы усиленно укрепляют западный берег реки Вопи. Все холмы на противоположном берегу этой реки противник изрыл окопами, траншеями, опутал колючей проволокой. Оборонительная полоса состояла из хорошо оборудованных опорных узлов сопротивления, насыщенных автоматическим оружием, пулеметами и минометами. Подступы к переднему краю были сильно заминированы.
   Все это гитлеровское командование делало для того, чтобы сковать наши войска, освободить резервы для других участков фронта. Южнее, у Ельни, шли упорные бои, и перед 16-й армией Ставкой была поставлена задача – перейдя в наступление, не допустить переброски резервов противника в ельнинский выступ. Предусматривалось, что 16-я армия, продолжая наступление, обойдет с севера Смоленск и освободит его. Как показали последующие события, сделать это войскам 16-й армии было не под силу.
   Наступать армии предстояло в сложных условиях. Река Вопь в этом месте течет в высоких берегах по долине шириной до двух километров, заросшей мелким кустарником. Ширина реки доходит здесь до тридцати метров, глубина – до трех метров. На всем протяжении реки берег, занимаемый неприятелем, господствовал над противоположным. Прежде чем атаковать противника, войскам необходимо было преодолеть почта три километра открытого пространства под сильным огнем всех родов оружия, форсировать Вопь, пройти через минные поля и проволоку и, наконец, штурмовать высоты, на которых немцы устроили узлы сопротивления.
   Чтобы проломить такую линию обороны, необходима была тщательная подготовка. И Рокоссовский уже в этот период Великой Отечественной войны показал, что умеет не только обороняться, но и наступать. Уже под Ярцевом у него сложились взгляды на то, как нужно прорывать оборонительные укрепления врага, взгляды, с таким блеском претворенные в жизнь им позднее, во время наступательных операций 1943—1945 годов.
   В течение нескольких дней, предшествовавших наступлению, была произведена перегруппировка сил. Сковывающая группа, которая должна была наступать на широком фронте, включала в себя незначительную часть войск, находившихся в распоряжении Рокоссовского. Все остальные силы под прикрытием темноты были сконцентрированы на узком участке, где должны были наступать четыре стрелковые, одна танковая дивизия и танковая бригада.
   Тщательно маскируясь, командиры на местности отработали вопросы взаимодействия, установили сигналы, определили рубежи. На протяжении нескольких дней артиллеристы отдельными орудиями пристреляли цели. План операции заранее предусматривал, какие артиллерийские батареи сопровождают пехоту и танки огней и колесами, а также порядок передвижения артиллерии.
   Ударная группировка была построена в три эшелона, с расчетом последовательного наращивания сил в ходе наступления. Для развития успеха и парирования возможных контратак в резерве Рокоссовский оставил сильный отряд подвижных частей артиллерии.
   Одновременно с боевой подготовкой в частях и соединениях 16-й армии перед наступлением была усилена и политическая работа. Рокоссовский требовал от политработников, чтобы бойцы и командиры армии, которым после долгих оборонительных боев предстояло перейти в наступление, ясно сознавали свои задачи, чтобы политработа велась конкретно и живое большевистское слово доходило бы до каждого рядового бойца. Надежной опорой командарма в этом деле был А. А. Лобачев, с которым Рокоссовский быстро и крепко подружился.
   Во время подготовки командарм лично проверил все участки предстоящих боев. Вечером 31 августа он в последний раз объехал войска и убедился, что все готово, что его первая армейская наступательная операция должна быть успешной. Поздно вечером командующий фронтом Тимошенко по телефону осведомился о готовности армии и пожелал успеха.
   С наступлением ночи части форсировали Вопь и заняли исходные положения. Враг, еще не понимая, в чем дело, вел беспорядочный огонь из орудий и минометов по районам предполагаемого сосредоточения и переправ наших войск.
   С волнением ждали командарм и штаб утра. Точно по плану, в 6.30, заговорила артиллерия всех видов и калибров. Сразу после начала артподготовки Рокоссовский с командирами штаба покинул армейский НП, находившийся в лесу, и, чтобы яснее видеть картину боя, направился к реке. Миновав овраг на опушке леса, командарм поднялся на береговую возвышенность, откуда была видна деревня Кровопусково – в ней, в этой деревне со столь выразительным названием, находился вражеский опорный пункт, которым в скором времени предстояло овладеть войскам Рокоссовского.
   Отсюда отчетливо было видно, как артиллерия обрабатывала передний край обороны противника. На противоположном берегу над позициями врага дым разрывов застилал окопы. После получасовой артподготовки пехота, сопровождаемая огневым валом артиллерии и танками, двинулась вперед. Сломив сопротивление гитлеровцев на переднем крае, пехота стала продвигаться в глубь обороны врага, и бои уже шли за Кровопусково. Тогда командарм решил спуститься вниз.
   Рокоссовский, а за ним и работники штаба переправились на противоположный берег Вопи. Командарм, как обычно, был в полной форме и при всех орденах. Такое демонстративное поведение было понятно поначалу далеко не всем. Член Военного совета 16-й армии Лобачев писал впоследствии об этой привычке Рокоссовского: «В начале совместной работы меня несколько обескуражила эта манера появляться в окопах словно на параде. Я усмотрел чуть ли не рисовку, однако потом убедился, что все показное, напускное чуждо Константину Константиновичу. У него выработались твердые нормы, согласно которым командиру положено всем своим поведением, внешним видом, вплоть до мелочей, внушать войскам чувство спокойствия, ощущение хозяина положения».
   К этому свидетельству очевидца и соратника Рокоссовского следует только добавить, что сам командарм-16 в эти мгновения, вне сомнения, чувствовал глубокий душевный подъем, он воистину находился на параде: ведь после долгих и мучительных недель отступления, после тяжелых и невозвратимых потерь июля и августа 1941 года войска, которыми командовал Рокоссовский, наступали, наступали удачно, и он, старый солдат, хорошо знавший, что значит идти на врага под пулеметным и артиллерийским огнем, своим парадным внешним видом как бы подчеркивал значимость и праздничность момента.
   Артиллерийской подготовке не удалось полностью подавить огневые средства врага в глубине обороны, и пехота была встречена шквалом минометного и пулеметного огня. Но было уже поздно: ворвавшись в расположение противника, советские солдаты упорно продвигались вперед. Враг начал отходить на всем участке фронта. К 11 часам авиационная разведка донесла, что от Смоленска и Духовщины к фронту направляются большие колонны автомашин с пехотой. К концу дня эти резервы врага вступили в бой, сопротивление усилилось, и упорное сражение продолжалось до глубокой ночи.
   Перед вечером Командарм побывал в полевом госпитале. У врачей в этот день было много работы. В операционной лежала девочка лет двенадцати, раненная осколком авиационной бомбы. Ей делали переливание крови. Девочка, побледневшая от боли, со страхом смотрела на окружающих.
   – Как тебя зовут? – спросил Рокоссовский, наклонившись над ней.
   – Лена, – еле прошептала девочка.
   – Ты не волнуйся, скоро поправишься, дочка.
   Окружающие заметили, что командарму не по себе, у него навертывались слезы. Вид беспомощного раненого ребенка напомнил ему семью, о которой до сих пор он ничего не знал. «Живы ли они, сумели ли выбраться?»
   В 23 часа Рокоссовского вызвал к телефону командующий фронтом.
   – Доложите обстановку, – потребовал он.
   – Артподготовка была успешной. Пехота на три-четыре километра продвинулась. Сопротивление противника возрастает. – Тимошенко был доволен результатами первого дня боевых действий 16-й армии.
   С рассвета 2 сентября бой возобновился, и начался он налетами нашей авиации на позиции противника. В те месяцы, что прошли с начала войны, бойцам и командирам Красной Армии не часто приходилось наблюдать за работой собственной авиации: уже в первые дни войны гитлеровцы достигли господства в воздухе, поэтому вид наших бомбардировщиков, обрабатывавших в течение получаса окопы врага, вызвал подъем боевого духа бойцов и командиров. Воспользовавшись тем, что бомбежка загнала врагов глубоко в землю, советские пехотинцы сумели сблизиться с противником на 150– 200 метров и после короткой артиллерийской подготовки при поддержке танков вновь бросились в атаку. Неприятель опять оказал жестокое сопротивление, но не выдержал натиска советских воинов и начал отходить.
   Напуганное явно обозначившейся возможностью прорыва фронта, немецкое командование стало перебрасывать резервы и к вечеру 3 сентября, подтянув танки, силой одного-двух полков с разных направлений предприняло контратаки. С каждым часом напор немецко-фашистских войск нарастал, в бой вступали все новые и новые части, переброшенные с других участков фронта, и незначительное преимущество в людях и технике, достигнутое в первые дни наступления советских войск, улетучивалось. 4 и 5 сентября бои продолжались с переменным успехом, а затем пришлось отступать.
   16-я армия не смогла прорвать обороны врага и освободить Смоленск. Но она отвлекла на себя часть резервов противника, предназначавшихся для боев под Ельней. 6 сентября войска 24-й армии освободили этот город. Немалая доля этого успеха должна быть отнесена и на счет 16-й армии, сражавшейся севернее Ельни. Признанием заслуг ее явилось то, что две ее дивизии – 1-я Московская мотострелковая и 64-я стрелковая – вскоре стали именоваться гвардейскими. Сам же командующий 16-й армией 11 сентября 1941 года получил очередное воинское звание генерал-лейтенанта.
   О ярцевской группировке войск, о ведении его «активной обороны» в августе и особенно в сентябре 1941 года немало писали в прессе – в «Правде», «Известиях», «Красной звезде». Рокоссовский и сам делился с читателями опытом ведения активных действий. 30 августа появилась его статья «Удары, изнуряющие врага», а 17 сентября – «Сентябрьские дни под Ярцево». В армию одна за другой стали приезжать делегации московских заводов, партийных и комсомольских организаций. На побывавших в армии журналистов и корреспондентов газет положение в войсках 16-й армии, ее командующий производили всегда самое выгодное впечатление. Рокоссовский использовал появление людей прессы в войсках для того, чтобы высказать свои мысли о войне, о ее проблемах.
   В дождливый сентябрьский день 1941 года группа корреспондентов московских газет добралась до штаба, расположенного в лесу. Беседа состоялась в палатке, где жил командарм-16. Усадив гостей за стол, Рокоссовский сам поместился на койке. Мелкий осенний дождичек все время барабанил по палатке. Над самым плечом Рокоссовского в ней была дырка, из которой на плечо ему падали капли, но командарм, казалось, не замечал их: он ни разу не пошевельнулся, не сдвинулся. Увлеченно и в то же время уверенно развивал он перед корреспондентами свои взгляды.
   Во вторую половину сентября на участке 16-й армии крупных боевых действий не велось. Удерживая свой рубеж, она лишь время от времени переходила в наступление на отдельных небольших участках. Противник придерживался того же способа действий. У командарма было достаточно времени, чтобы заниматься вопросами боевой подготовки войск. И здесь, на войне, он был противником шаблона, не колеблясь, нарушал его, если убеждался, что это на пользу дела.
   Командарма-16 давно беспокоило, что пехота стрелковых частей, находясь в обороне, почти не вела ружейного огня по наступавшим вражеским солдатам. Своими раздумьями командарм поделился с начальником штаба.
   – Как ты думаешь, Михаил Сергеевич, отчего это происходит? Врага отбиваем, как правило, артиллерийским огнем.
   – Надо бы проверить, правильно ли мы строим оборону, – ответил Малинин.
   – Сдается мне, что все дело в этой ячеечной системе. Хоть и предусмотрена она уставом, но, на мой взгляд, что-то в ней не годится. Во всяком случае, в мировую войну мы копали траншеи, и это, я убежден, было правильно.
   – Да, но устав утверждает, что при ячеечной системе пехота будет нести меньше потерь от авиации и артиллерии...
   – Возможно, что по теории это так и есть. А главное, рубеж оборонительный очень красив... Просто восторг.
   – Надо проверить, – повторил Малинин.
   Решено было поручить группе командиров изучить обстоятельства дела и представить свои соображения. Но не таков был командарм-16, чтобы ограничиваться этим. На следующий же день он сам отправился на передний край обороны, выбрав наиболее опасный участок. В одной из ячеек командарм сменил находившегося там солдата и остался один. О своих впечатлениях он писал впоследствии:
   «Сознание, что где-то справа и слева тоже сидят красноармейцы, у меня сохранялось, но я их не видел и не чувствовал. Командир отделения не видел меня, как и всех своих подчиненных. А бой продолжался. Рвались снаряды и мины, свистели пули и осколки. Иногда сбрасывали бомбы самолеты.
   Я, старый солдат, участвовавший во многих боях, и то, сознаюсь откровенно, чувствовал себя в этом гнезде очень плохо. Меня все время не покидало желание выбежать и заглянуть, сидят ли мои товарищи в своих гнездах или уже покинули их, а я остался один. Уж если ощущение тревоги не покидало меня, то каким же оно было у человека, который, может быть, впервые в бою!..
   Человек всегда остается человеком, и, естественно, особенно в минуты опасности, ему хочется видеть рядом с собой товарища и, конечно, командира. Отчего-то народ сказал: на миру и смерть красна. И командиру отделения обязательно нужно видеть подчиненных: кого подбодрить, кого похвалить, словом, влиять на людей и держать их в руках».
   Собственный опыт и соображения командиров, которым было поручено изучить этот вопрос, убедили командарма-16, что система ячеечной обороны для условий Великой Отечественной войны непригодна. В 16-й армии она была тогда же ликвидирована. Доклад на эту тему командование 16-й армией представило маршалу Тимощенко, и он решительно одобрил действия Рокоссовского. В частях 16-й армии было немало старых солдат, участников первой мировой войны, и они помогли освоить несложную науку рытья траншей своим более молодым товарищам.
   Готовый всегда изменить существующие правила, если это в интересах дела, Рокоссовский, как уже говорилось, прислушивался к мнению своих командиров и бойцов, поддерживал их инициативу. Знать настроение бойцов, их мнение – это одна из главных задач настоящего командира, без этого не может быть успеха.
   Вместе с Лобачевым Рокоссовский идет по переднему краю вдоль реки Вопи. По дороге немолодой боец Удалов, вызвавшийся проводить командарма к командиру роты, очень дельно рассказывает о настроении бойцов. Многие уже побывали в окружении, испытали, что такое бой, как нелегко бороться с вражескими танками.
   – Не все знают, как бросать во вражеский танк бутылку с горючим, – жаловался боец. А затем предложил: – Почему бы не собрать всех, кто имеет опыт? Молодых бы бойцов подучили.
   – Пожалуй, вы правы, – поддержал Удалова внимательно слушавший Рокоссовский. – Вы сами встречались с танками?
   – Один раз довелось. Он прямо на мой окоп двигался. Над головой прополз, землей засыпал. А я ему вслед сначала связку гранат кинул. Потом у соседа бутылку с бензином схватил – и на мотор...
   Командарм на ходу тихо заметил Лобачеву:
   – Этот Удалов чем не командир взвода?
   – Вы давно в армии, товарищ? – обратился комиссар к бойцу.
   – Всего недели четыре. По партийной мобилизации. Я учитель, литературу в старших классах преподавал. Но я воевал еще в гражданскую...
   Вечером, по возвращении на КП армии, Рокоссовский вновь завел с комиссаром речь об Удалове.
   – Не выходит он у меня из головы. Младших командиров у нас не хватает. Что, если собрать таких, организовать курсы или школу младших лейтенантов? Долго обучать не придется, может, месяц, полтора? У них есть образование, войны они уже отведали...
   Маршал Тимошенко, к которому командование 16-й армии обратилось за советом, одобрил начинание, и скоро в армии открылись месячные курсы младших лейтенантов, на них были отобраны отличившиеся бойцы со средним и высшим образованием.
   Получив передышку, армия пополнялась, приводила в порядок свои части. Пополнение производилось в значительной степени за счет людей, вышедших из окружения. Даже сейчас, в августе – сентябре 1941 года, через фронт пробивались группы, иногда довольно значительные, бойцов и командиров, оставшихся в первые недели войны в тылу врага и упорно, на протяжении месяцев, двигавшиеся к своим, к Красной Армии. Идти приходилось нередко от самой границы. И все же советские бойцы и командиры шли на восток. Некоторые группы выходили из окружения как организованные военные подразделения – во главе с командирами и с оружием в руках. Но было немало и таких, кто переходил линию фронта безоружным, без обмундирования. Таких необходимо было вооружить, а оружия и боеприпасов в те месяцы у Красной Армии не хватало. Из положения выходили всякими путями, вплоть до того, что в тыл врага посылались группы бойцов, собиравших на полях сражений оставленные там оружие и боеприпасы. Таким образом 16-я армия приобретала винтовки, пулеметы, минометы, боеприпасы к ним. Иногда удавалось вывезти даже 45-миллиметровые орудия.
   Командарм целыми днями находился в частях. Чаще всего для наблюдения за противником Рокоссовский использовал пункты, оборудованные в дивизиях. Особенно нравился ему НП, устроенный артиллеристами на верхнем этаже и на трубе ярцевской фабрики, откуда открывался прекрасный обзор неприятельских позиций. Но добираться к этому НП было сложно и опасно: приходилось свыше километра ехать низиной, по которой немецкие артиллеристы хорошо пристрелялись. Одиночная машина с командующим армией и начальником артиллерии, мчавшаяся со всей возможной скоростью, была достаточно заманчивой целью для немецких артиллеристов, и каждый раз на глазах немецких и советских солдат разыгрывался поединок, не совсем обычный для командиров ранга Рокоссовского. К счастью, все обходилось благополучно.
   Бывая в частях, командарм обязательно добирался до переднего края. Здесь он обходил окопы, беседовал с бойцами, расспрашивал их, как они питаются, есть ли письма из дому, давно ли мылись в бане. Очень внимательно беседовал Рокоссовский и с командирами. Его интересовало все: как устроен быт на передовой, чувствуют ли себя командиры уверенно в бою, не обидел ли кто его подчиненных, не нужно ли чем помочь. Всегда чуткий к человеческому несчастью, командарм очень остро реагировал в тех случаях, когда встречал клевету и несправедливость.
   Однажды прокурор армии во время доклада попросил санкции командарма на предание суду военного трибунала старшины, обвиняемого в мародерстве. Разговор происходил в присутствии члена Военного совета Лобачева.
   – Мародерство? – переспросил командарм, откладывая в сторону оперативную сводку. – Странно... Доложите подробнее.
   – Старшина роты похитил в колхозе Ярцевского района две швейные машины.
   – И что сделал с ними? Отправил домой?
   – Нет, насколько можно судить по материалам, оставил при себе.
   – Оставил при себе, в роте? Швейные машины?
   – Да.
   – Тут что-то не так... Как считаешь, комиссар?
   Лобачев уже был знаком с этой манерой командарма: когда Рокоссовский встречался со случаем, задевавшим его, он начинал величать Лобачева «комиссаром.».
   – Может быть, послушаем старшину, Константин Константинович? В нашей 16-й армии еще до войны стало правилом: не отдавать военнослужащего под суд, пока командир или комиссар не поговорят с ним.
   – Правильно. Доставьте старшину в нам, – приказал Рокоссовский.
   Спустя некоторое время в штаб привели старшину.
   – Расскажите, как было дело, – сказал Рокоссовский.
   – Товарищ генерал, полк на Ярцевской мануфактуре бязи получил. Для всех бойцов по лишней паре нательного белья сшить можно, да не на чем. Я и отправился в колхоз, к председателю обратился: выдели, мол, для нужд Красной Армии пару швейных машин. Он со мной по избам пошел. Одна колхозница согласилась: «Бери, сынок, у меня на войне и муж и сыновья». Только я погрузил машинку на подводу, а тут другая несет тоже. Я взял и у нее. Отвез к себе, рубашки уже шить начали. А тут: мародерство...
   Рокоссовский повернулся к прокурору.
   – Так что же? Это мародерство? Старшину надо благодарить, поощрить надо. За инициативу. А вы, товарищ прокурор, простите меня, в деле не разобрались и сразу – под суд! – И он повторил, стуча ребром ладони по столу: – Не ра-зо-бра-лись! Приказываю немедленно старшину освободить. – И, обращаясь к Лобачеву, добавил: – Алексей Андреевич, укажите, пожалуйста, комиссару дивизии, чтобы не допускал произвола! Вы только подумайте! Народ заботится об армии, а тут...
   Затишье на Западном фронте и на том его участке, который занимала 16-я армия, продолжалось до конца сентября. Но оно, это затишье, не убаюкивало внимание командарма-16, он сознавал, что враг еще намного сильнее, что инициатива все еще находится в его руках и что, располагая значительными средствами, имея возможность маневрировать ими, немецко-фашистские войска могут нанести сильные удары. Исходя из этих предположений, штаб 16-й армии разработал план обороны, обеспечивающий решительный отпор противнику в случае, если он начнет наступление на ее участке. Имелся в плане и раздел, предусматривавший и отход армии в том случае, если противнику все же удастся прорвать оборону. Командование Западного фронта, которое к атому времени возглавил генерал-полковник И. С. Конев, утвердив первую половину плана, отклонило вторую его часть, в которой речь шла о возможном отступлении.
   Уходил сентябрь. Подмосковные леса покрывались позолотой. Но «пышное природы увяданье» на этот раз не могло нести радость в души бойцов. Враг рвался к Москве.
   Приближался октябрь 1941 года.
   Приближалась великая битва за столицу.

Search